Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он ловил взгляды прохожих. Каждому, кто замедлял шаг, он начинал рассказывать. Историю свою — про Нину.
Она была не просто девушкой. Студентка политеха, комсомолка, активистка. И такая красивая, что взгляд оторвать невозможно. Шурик помнил всё: как они встретились на субботнике, как она смеялась, размахивая граблями. Как спорила на комсомолке о техническом прогрессе, сверкая глазами.
Он описывал детали: её пышную косу, всегда немного растрёпанную, белоснежный воротничок блузки, запах духов «Красная Москва». Говорил о их прогулках по вечернему городу, о разговорах о будущем, о том, как она мечтала строить новые заводы.
Прохожие слушали по-разному. Кто-то улыбался, кто-то торопился по делам. Но Шурик продолжал. Рассказывал, как она однажды прочла ему стихи Маяковского, с таким жаром, что казалось — вот она, сама жизнь. Как они вместе ходили в кино на «Чапаева» и она всю дорогу спорила о тактике.
История была полна света и юности. Но в голосе Шурика, если прислушаться, звучала и тихая грусть. Он не говорил, что стало с Ниной потом. Куда она исчезла из его жизни. Оставлял это за кадром, в тени парковых деревьев.
А просто делился тем, что осталось самым ярким. Эпохой, молодостью, образом девушки, которая олицетворяла для него всё самое лучшее. И сидя на скамейке, он словно возвращал в тот мир на мгновение и себя, и случайных слушателей.
